Всё для всех.

В трамвае я всегда езжу в прицепном вагоне. Народ там более добродушный подбирается. В переднем вагоне скучно и хмуро, и на ногу никому не наступи. А в прицепке, не говоря уже о ногах, много привольней и веселей. Иногда там пассажиры разговаривают между собой на отвлечённые философские темы — о честности, например, или о заработной плате. Иногда же случаются и приключения. На днях ехал я в четвёртом номере. Вот два гражданина против меня. Один с пилой. Другой с пивной бутылкой. Бутылка пустая. Держит человек бутылку в руках и пальцами по ней щёлкает. А то к глазу поднесёт и глядит на пассажиров через зелёное стекло. Рядом со мной — гражданка в тёплом платке. Сидит она вроде сильно уставшая или больная. И даже глаза по временам закрывает. А рядом с гражданкой — пакет. Этакий в газету завёрнут и бечёвкой перевязан. И лежит этот пакет не совсем рядом с гражданкой, а несколько поодаль. Гражданка иногда косо на него поглядывает. — Мамаша,— говорю я гражданке.— Гляди, пакет унесут. Убери ...

К одному жильцу с нашей коммунальной квартиры прибыл из деревни его отец. Конечно, он прибыл по случаю болезни своего сына. Без этого он, наверное, до конца своих дней не увидел бы Ленинграда. Но поскольку захворал его сын, вот он и прибыл. А сын его был наш жилец. И он служил в одном ресторане официантом. Он там порции подавал и был на хорошем счету. И, может быть, стараясь ещё больше, он однажды, разгорячившись своим ночным трудом, выскочил на улицу с тем, чтобы пойти домой, и, конечно, через это простудился на своём, так сказать, кулинарном посту. Он захворал сначала насморком и семь дней чихал. Но потом простуда перешла к нему на грудь, и температура вдруг поднялась до плюс сорока градусов выше нуля. Вдобавок ещё до этого, желая в свободный день культурно провести время, он поехал в Павловск осмотреть дворцы, и там он немного надорвался, помогая своей супруге войти в вагон. Так что всё это, вместе взятое, дало печальную картину заболевания человека в полном расцвете его сил. И, ...

И зачем только дозволяют пассажирам на третьих полках в Москву ездить? Ведь это же полки багажные. На багажных полках и пущай багажи ездят, а не публика. А говорят — культура и просвещение! Иль, скажем, тепловоз теперь к поездам прикрепляют и ездят после. А между прочим — такая дикая серость в вагонах допущается. Ведь это же башку отломить можно. Упасть если. Вниз упадешь, не вверх. А, может, мне в Москву и не надо было ехать. Может, это Васька Бочков, сукин сын, втравил меня в поездку. — На,— говорит,— дармовую провизионку. Поезжай в Москву, если тебе охота. — Братишечка,— говорю,— да на что мне в Москву-то ехать? Мне,— говорю,— просто неохота ехать в Москву. У меня,— говорю,— в Москве ни кола ни двора. Мне,— говорю,— братишечка, даже остановиться негде в Москве этой. А он говорит:Пассажир — Да ты для потехи поезжай. Даром всё-таки. Раз,— говорит,— в жизни счастье привалило, а ты, дура-голова, отпихиваешься. С субботы на воскресенье я и поехал. Вхожу в вагон. Присаживаюсь сбоку. Ед...

Тут меня познакомили с одной девицей. Она сама, знаете, с Риги. А сюда только приезжает до своей родственницы, до тёти Фени. Или она ей племянница, или наоборот, я не знаю. Только какое-то родство у них наблюдается. Тем более что она, молодая барышня, раза два-три в год обязательно приезжает повидаться. А про неё нельзя сказать, что она хорошенькая, но очень уж, знаете, одета она великолепно. Может, какой-нибудь американский нэпман и то навряд ли способен так пышно одевать свою супругу. Как раз меня с ней познакомили в день её приезда. Это ахнуть надо от удивленья. Пальтецо какое-то роскошное кикапу. В ручках особая меховая муфта. На плечах обратно меховая накидка. Шляпочка — я те дам. И на груди разные дорогие бусы. Конечно, на богатство мне наплевать. Я и сам рублей девяносто в месяц огребаю. Но уж очень ослепительная форма одежды меня заинтересовала. Тем более знаю, тётя Феня дамочка, так сказать, безлошадная и ни черта не имеет. Однако расспрашивать ничего не стал, а попрощался ...

Иной раз хочется подойти к незнакомому человеку и спросить: ну, как, братишка, живёшь? Доволен ли ты своей жизнью? Было ли в твоей жизни счастье? Ну-ка, окинь взглядом всё прожитое. С тех пор, как открылся у меня катар желудка, я у многих об этом спрашиваю. Иные шуточкой на это отделываются — дескать, живу — хлеб жую. Иные врать начинают — дескать, живу роскошно, лучше не надо, получаю по шестому разряду, семьёй доволен. И только один человек ответил мне на этот вопрос серьёзно и обстоятельно. А ответил мне дорогой мой приятель, Иван Фомич Тестов. По профессии он стекольщик. Человек сам немудрёный. И с бородой. — Счастье-то? — спросил он меня. — А как же, — обязательно счастье было. — Ну, что же, — спросил я, — большое счастье было? — Да уж большое оно или оно маленькое — неизвестно, а только оно на всю жизнь запомнилось. Иван Фомич выкурил две папиросы, собрался с мыслями, подмигнул мне для чего-то и стал рассказывать. — А было это, дорогой товарищ, лет, может, двадцать или двадцат...

Один мой знакомый парнишка — он, между прочим, поэт — побывал в этом году за границей. Он объездил Италию и Германию для ознакомления с буржуазной культурой и для пополнения недостающего гардероба. Очень много чего любопытного видел. — Ну, конечно,— говорит,— громадный кризис, безработица, противоречия на каждом шагу. Продуктов и промтоваров очень много, но купить не на что. Между прочим, он ужинал с одной герцогиней. Он сидел со своим знакомым в ресторане. Знакомый ему говорит: — Хочешь, сейчас я для смеха позову одну герцогиню. Настоящую герцогиню, у которой пять домов, небоскрёб, виноградники и так далее. Ну, конечно, наворачивает. И, значит, звонит по телефону. И вскоре приходит такая красоточка, лет двадцати. Чудно одетая. Манеры. Небрежное выражение. Три носовых платочка. Туфельки на босу ногу. Заказывает она себе шнельклопс и в разговоре говорит: — Да, знаете, я уже, пожалуй, неделю мясного не кушала. Ну, поэт кое-как по-французски и по-русски ей отвечает: дескать, помилуйте,...

Странная история произошла с одним рабочим. До того странная эта история, что, узнавши её, половина наших подписчиков, наверное, бросит пить. Но не робей, дорогой подписчик! Бросить пить — это не так страшно. Автор, например, пивший в своё время всё, кроме керосина, тоже бросил эту вредную привычку. И ничего. Жить можно. А рассказывал эту странную историю сам виновник — рабочий одной из ленинградских фабрик. Фамилию свою он просил не печатать. Стесняюсь, говорит. Ну, что ж — фамилию печатать не будем. А для красоты рассказа назовём его хотя бы Федя Жуков. — Я пива теперь не пью,— сказал Федя Жуков.— Душа не принимает. Хотя учёные профессора и говорят, будто пиво очень даже полезно для организма и будто даже от него толстеет организм, но я с этим не считаюсь. Конечно, учёный профессор выкушает стаканчик пива в обед да полстаканчика в ужин — ему и полезно, его организм и толстеет. А кто стаканами не считается, тому хуже пива нет ничего. А я, например, от пива в обморок падаю. И делаюс...